15 мая 2019 года.
народная газета химкинского округа
Рубрики
Архив новостей
понвтрсрдчетпятсубвск
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

вместе

25 июля 2014 года

Её звали Света. Светлана Конышева. Наши кровати в спальне стояли рядом. Мы зябли по ночам под лёгкими одеяльцами, не рассчитанными на плохое отопление. Однажды я услышала тихий, какой-то безнадёжный плач, соскочила со своей кровати к соседке:

— Ты что?

— Хо-олодно, — тоненько пожаловалась Света, — и к маме хочу.

Я легла рядом с ней, и мы тесно прижались друг к другу. Потом сообразили, что вдвоём можем укрываться двумя одеялами. До сих пор помню еле уловимый запах Светиных волос, напоминающий аромат опавших осенних листьев. Эти листья мы собирали каждый день во дворе и складывали на скамейке неизвестно зачем. Скучное и никому не нужное занятие. А сейчас я уткнулась носом в Светины волосы, она крепко обняла меня тонкими ручками, и мы, немного согревшись, сразу провалились в сон.

Шла осень 1941 года, первая осень войны. Не помню, как я оказалась в этом то ли детском доме, то ли круглосуточном детском садике. Наверное, всё-таки в садике, потому что мне вспоминаются редкие ночи дома, тот же холод и темнота. Мама, детский врач, стала работать в госпитале хирургом. Дома она тут же сваливалась спать и не просыпалась даже от адского воя сирены. Сирена проникала во все уголки дома так, что не спрячешься, леденила душу. Укрыться от этого резкого завывания можно было только в окопе, наспех вырытом во дворе дома. Я будила маму, и она завёртывала меня в розовое одеяло с зелёными разводами, брала на руки и уносила в окоп.

Лет до трёх или чуть больше я росла у бабушки и дедушки в маленьком городке Гаврилов-Ям под Ярославлем. Родители, ленинградские студенты, приезжали только на каникулы. Увезли меня от бабушки примерно за год до начала войны. В мае 1941 года мне исполнилось 5 лет, а к осени я оказалась в этом детском доме или саде. В нём было тоскливо, бесприютно, холодно и голодно. И очень страшно, особенно когда завывала сирена — воздушная тревога. Нас быстро строили парами, и все бежали в бомбоубежище. Часто на наши головы натягивали противогазы, больно прищемляя волосы. Душно, страшно, ничего не видно. Впрочем, мы вскоре, помогая друг другу, быстро освобождались от противогазов, пользуясь темнотой.

Бомбоубежище представляло собой обычный окоп, только более просторный, чем во дворе нашего дома. Сверху - брёвна в один накат, и сквозь огромные щели между ними были видны лучи прожекторов, бродившие по чёрному небу, скрещиваясь и расходясь. Мы уже знали, что они "ловят" вражеские самолёты, которые бомбили город. Изредка слышались отдалённые взрывы. Но это было не так страшно, как жуткая сирена.

На ужин — жиденькая серая овсяная каша на донышках тарелок, чай и кусочек хлеба, слегка смазанный топлёным маслом, которое тогда почему-то называли русским.

Ложились спать мы ещё более голодными, чем были до ужина. Кто-то тут же начинал плакать, звать маму, и скоро вся спальня наполнялась отчаянным рёвом. На рёв приходила Таня, молоденькая девушка с косами. Видимо, она была ночной нянечкой. Она приносила кусок хлеба с русским маслом и разрезала его на мелкие кубики. Эту драгоценность она, вероятно, сберегала от своего ужина. Больше взять хлеб было негде, еду строго дозировали.

Таня шла по проходу между кроватками, снимала с тарелки по кубику и раздавала нам, предупреждая, чтобы мы не жевали хлеб, а только рассасывали, как конфетку. Расчёт был верный: рёв прекращался, и мы, проглотив хлеб, сразу засыпали.

Мы со Светой теперь не разлучались. При звуках сирены нас поспешно, бегом отправляли в окоп-бомбоубежище, отрывая друг от друга, но и в кромешной темноте окопа мы со Светой, как два зверька, сразу и безошибочно находили друг друга. Сидели, обнявшись, на земляном выступе, накрытом доской. Мы уже знали, что вместе теплей и не так страшно. В моей руке была живая и горячая Светина рука, и мир не казался таким враждебным.

Мальчишки из старшей группы часто обижали нас. Особенно отличался шустрый забияка без двух передних зубов. Он выслеживал меня везде: целился из игрушечного пистолета, не пропускал в туалет, разрушал мои домики из домино, больно дёргал за волосы. Но теперь нас было двое. Света отчаянно вступалась за меня, и защищаться стало легче.

Самые светлые моменты — музыкальные занятия. Приходила веселая энергичная пожилая женщина, садилась за фортепьяно и зажигала всех своей радостью. Мы бегали и прыгали под музыку, разучивали песни и наслаждались мелодиями и блаженным ощущением безопасности. На занятиях ни один задира не смел нас тронуть, и даже воздушные тревоги, будто подчиняясь нашей музыкантше, не нарушали в это время наш покой.

Не помню, чтобы мы со Светой о чём-то разговаривали, мы просто были вместе, были надёжным пристанищем друг для друга. Вместе — это всё, чем мы могли хоть как-то защититься от внезапно обезумевшего мира, лишившего нас родного дома.

Неожиданно за мной приехала бабушка. Потом она рассказывала, что отправилась из своего городка пешком, с рюкзаком за плечами. Ей говорили: "Куда ты, Анна Алексеевна? До Владимира далеко, не дойдёшь!". Но она спокойно отвечала: "Дойду! Раньше на богомолье и дальше ходили". Помню, как я шла по двору, держась за её руку. Оборачиваясь назад, видела лица детей в окнах и среди них залитое слезами родное Светино лицо. Я остановилась и не могла оторвать от него глаз, пока кто-то не взял Свету на руки и не унёс вглубь комнаты.

Я чувствовала себя предательницей. Света оставалась одна-одинёшенька, без меня, в этом чужом холодном доме, а мое горе от разлуки было смешано с изрядной долей постыдной радости. Ведь я уходила с бабушкой. Домой!

Наталья БЕЗЪЯЗЫКОВА.

Комментарии (0)